• Литература
  • Житейские воззрения кота Мурра
    • Это произведение немецкого писателя-романтика Э. Т. А. Гофмана считается его вершиной творчества, объединяя в себе смешное и трагическое. Книга является исповедью учёного кота Мурра, являющегося одновременно и автором, и героем.
  • Клайв Стейплз Льюис
    • Клайв Стейплз Льюис известный английский писатель. В истории рядом с его именем всегда стоит имя его близкого друга Джона Толкина. Два сильнейших автора и два верующих человека.
  • Льюис Кэрролл
    • В англоязычных странах сказка Кэрролла «Алиса в стране чудес» занимает одно из первых мест по количеству упоминаний, цитат и ссылок, уступая лишь Библии и Шекспиру. Льюис Кэрролл лишь раз покидал Англию, путешествуя в Россию.
  • Льюис Кэрролл и его сказочная Алиса
    • Сказка гуляет по всему свету, переведена едва ли не на пятьдесят языков, по сей день завоевывает все новые виды искусства, и редкий политик непроцитирует ее.
  • Образы в творчестве Толкиена
    • Толкиен не раз говорил, что хотел создать не более чем «мифологию Англии». «Скажи: „ Друг “ — и входи.»
  • Творчество Клайва Стейплза Льюиса
    • Книги Льюиса относятся к древней традиции христианской апологетики. Его романы, как и его сказки, можно считать катехизисом. Наши родители не знают и не могут объяснить ребенку, что сказочный льюисовский Лев — это Иисус.
  • Толкиен и британская мифология
    • Чтобы понять многое в творчестве Толкиена, необходимо знать, что же такое мифология для британца.

Творчество Клайва Стейплза Льюиса

Жизнь Льюиса многое открывает в его книгах. Но полезно взглянуть на Льюиса извне. 

Во-первых, он все-таки — англичанин, особенно для той широкой мировой публики, которая мало что знает о распрях между Ирландией и Англией. У не-англичан есть свои мифы об англичанах, и на Льюиса полезно взглянуть с точки зрения этих мифов. Глубокие чувства, сказал один мудрец, не бывают национальны.

Но вера — отнюдь не только чувство. Поэтому возможна национальная глубокая вера — и это объясняет, почему зарубежная христианская (и не только христианская) литература легко осваивается сейчас в России, несмотря на свой отчетливо нерусский характер. Вера не только чувство, но прежде всего — дело, решение некоего насущного вопроса. Вера — особый изгиб человеческой жизни, по которому постепенно — если вера углубляется — устремляются и все прочие наши чувства. Религиозность, милосердие, рассудительность — не могут не быть национальны.

Самое, однако, замечательное, что вся эта «диалектика» абсолютно ни к чему не может принудить живую личность. 

Три христианских писателя Англии обрели в современной России известность большую, чем кто-либо из современных британских беллетристов: Честертон, Льюис и Блюм. Как они непохожи друг на друга, невзирая на общее место жительства! Непохожи конфессионально: католик, протестант и православный. Непохожи профессионально: литератор, литературовед и митрополит.

По духовному самосознанию: аристократ, обыватель (в лучшем смысле этого слова, т.е. очень близко к понятию «бытие») и интеллигент. По времени: представители соответственно первой, второй и третьей четвертей нашего столетия.

Митрополит Антоний Блюм вообще «русский», невзирая на шведскую фамилию — и все же есть в нем нечто, что сделало успешной его проповедь именно в Англии, а не во Франции, где он провел первые десятилетия жизни; он — проповедник-джентльмен: суховатый, точный, довольно замкнутый. Впрочем, джентльмены бывают разные, и Честертон джентльмен, только фальстафского типа, проповедник сочный, размашистый и тоже замкнутый. Замкнутость, видимо, и есть главный признак той вежливости и воспитанности, которая подразумевается понятием «благородный человек» — «джентльмен».Эта замкнутость соединяет в себе желание открыть вам Царство Божие с нежеланием открыть вам дверь своего дома.

Льюис тоже — вежлив, он тоже джентльмен, как и всякий англичанин после определенного пункта истории. Причем Льюис, может быть, более всего джентльмен и англичанин из этих троих. Все-таки митрополит Антоний остается экзотом, а в Честертоне неистребим привкус католического космополитизма или, если угодно, вселенскости. Для него вся вселенная — остров, в то время как для «типичного англичанина» его остров — вселенная. Честертон и Блюм — джентльмены-в-себе, Льюис — джентльмен-для-других.

Некогда джентльмены спасали от драконов. 

Разумеется, то же делали и Честертон, и Блюм — но первый имел дело с поколением, которое было дальше от Христа, чем поколение Льюиса, а второй — с поколением, которому Христос был доступнее (в том числе, благодаря усилиям Честертона и Льюиса). Честертон обращался еще к людям почти девятнадцатого столетия: неверующим, но знающим христианство и в целом доброжелательным к нему как к приятному пейзажу за окном поезда. Блюм обращается уже к пастве конца двадцатого столетия: это люди мало знающие о Христе, но верующие в Него, живущие в том самом пейзаже.

Книги Льюиса относятся к древней традиции христианской апологетики.

Апологии — это открытые письма христиан-интеллектуалов римским императорам, преследовавшим Церковь. Книги Честертона и Блюма — не апологетичны, потому что читатели первого — безразличны к христианам, читатели второго — симпатизируют нам. Подлинно апологетичен только Льюис, ибо он адресуется к читателям враждебным. Он почтителен, развлекателен, осторожен — ибо в каждом читателе видит человека-императора, жаждущего и могущего вновь казнить Того, в Ком более всего нуждается человек-грешник.

ЛьюисКак литератор, Льюис более национален, чем Честертон и, тем более, Блюм.

Митрополит Антоний трудится в интернациональном жанре проповеди. Честертон, когда он не трудился в жанре интернационального же детективного рассказа, любил обращаться к той средневековой традиции, которая еще с трудом может быть названа прямо английской — слишком много мостов соединяло до Кромвеля Остров с Континентом. Что-то — выразившееся и в протестантизме, и в промышленной революции, и в революциях политических — произошло именно в середине XVII века. Карл I еще европеец, Карл II уже — англичанин. И вот, именно в середине XVII века была написана книга, на протяжении всего Нового времени бывшая визитной карточкой английского христианства — «Путь паломника» Дж. Буньяна. 

Уже в прошлом веке ее на русском издавали с постраничными комментариями: ведь вся эта книга — одна огромная аллегорическая картина. Человек идет в город — преодолевает опасности — приходит. В описаниях его приключений, знакомств, бесед все имеет двойное дно. Аллегорична каждая деталь, и каждая деталь есть предмет для маленькой проповеди.

Буньян совершил революцию более великую, чем кромвелевская. «Путь паломника» открыл дорогу всей современной беллетристике, начиная с «Принцессы Клевской».

Перевернутая аллегория очень быстро перестала быть аллегорией — — по крайней мере, внешне, хотя нельзя понять сам факт существования в современной культуре не только литературы, но и совершенно неизвестного в других культурах литературоведения, если не учитывать именно аллегорический в основе своей характер таких шедевров реализма, как «Война и мир», «Преступление и наказание» и т.д. и т.п. Но со времен Буньяна литература, естественно, стремилась избавиться от аллегоризма, довершить начатый им переворот, убрать то, что было когда-то наверху, в самый-самый низ.

В «Робинзоне Крузо» аллегоризм очень явственно просвечивает, вплоть до видений, а в «Ярмарке тщеславия» — почти нет. На смену средневековой по сути своей моде первооткрывателей называть новые земли в честь аллегорий: Мыс Надежды, Остров Отчаяния — пришел обычай называть их именами людей.

Средневековая аллегоричность исчезла без следа, буньяновская стала уделом детской литературы. «Мудрец из страны Оз», «Приключения Пиноккио», — все это те же гравированные образы «Пути Паломника», только раскрашенные гуашью. (Бедный совок! нам достались совершенно уже обезвоженные «Волшебник Изумрудного города» и «Приключения Буратино» — а все-таки как мы их любили, не подозревая, что любим гомеопатически разбавленную притчу Иисуса о двух путях в Царство Небесное, введенную в беллетристику Буньяном).

Первой среди написанных Льюисом апологетических книг стала «Кружной путь, или Возвращение паломника» — плотное подражание Буньяну (на английском подражание декларировано уже заглавием — у Буньяна «Прогресс пилигрима», у Льюиса «Регресс пилигрима»).

Семь сказок о волшебной Нарнии суть все то же Евангелие — или, точнее, евангельское христианство — аллегоризированное так, чтобы помогать детям приходить ко Христу.

Хотя, надо твердо сказать, Россия — не Британия, и у нас сказки Льюиса впору издавать с такими же комментариями, как в свое время «Путь паломника».

Так мы оказываемся перед второй частью творчества Льюиса, к которой относится и самая знаменитая его книжка — «Письма Баламута». На первый взгляд, эта книга кажется еще одной аллегорией — мелкий бесенок, приставленный к новообращенному, пишет старшому в ад отчеты о достижениях и провалах своего искусительства.

Но аллегоричности здесь нет и в помине — вот почему Льюис так мучался, сочиняя эту книгу. Она стоит в одном ряду не с аллегориями, а с психологическими эссе Льюиса. В своих очерках о любви, о страдании, о чудесах, он всегда прям, он не сочиняет карту, а оперирует душу — свою собственную, разумеется. Это не беззаботная монтеневская эссеистика, предназначенная прежде всего для себя и тем поучительная. Это эссеистика апологетическая, эссеистика, рассказывающая о душе, как биолог рассказывает о слоне, дотошно и реалистично, иногда даже немного занудно, когда хочется поторопить Льюиса — ведь все понятно, зачем такие детали. Но торопиться нельзя, как нельзя в анатомическом атласе помещать абрисы и контуры. В данном случае краткость точно совпала бы с поверхностностью.

А Льюис забирается со ступеньки на ступеньку в глубь души, от самых поверхностных ее движений и рефлекторных реакций до жизни серьезной, обороняющейся не от внешних пакостей окружающей и заедающей среды, а от греха и смерти в самой себе. Его размышления — не философские, не научные, не исторические — а практические. Если понимать, что означает равенство греха и болезни, то его эссеистику можно называть не психологической, а психиатрической. Это атлас для хирурга-в-себе, карта для путешественников. Это аскетика для не-аскетов.

ЛьюисАллегоризм и схематизм в книгах Льюиса, однако, абсолютно не ощущаются. Они — часть «большой», «современной» литературы, которая выросла из аллегоризма, но именно — выросла. 

Семя лопнуло и превратилось в нечто абсолютно на себя не похожее. Льюис писал не потому, что его распирали мысли, а потому, что он видел картинки. Сказки начались с назойливо вторгающегося в мысли образа фавна с зонтиком (что напоминает, разумеется, о кролике с перчатками, начинающем приключения Алисы в стране чудес). Роман «За пределы Безмолвной планеты» начался с видения жгучего и доброго космоса, удивительных марсианских каналов, а роман «Переландра» — с картинки плавающих островов.

Это объясняет, почему сказки Льюиса написаны не в том порядке, в котором рекомендованы им самим к чтению. Писались они — как виделись, а виделись они, наверное, в порядке важности. 

Три романа Льюиса читаются захватывающе тоже потому, что они не вымучены из головы. Видимо, «механику» их написания просто невозможно раскрыть.

Обоим хотелось чего-то большего, чем Бэрроуз — и они решили, что Толкин напишет роман о путешествии во времени (заслуженно забытый ныне), а Льюис — о космическом путешествии (это и есть «За пределы Безмолвной планеты»). Конечно, к научной фантастике эти произведения отношения не имеют — это просто хорошая литература. Правда, вообще неясно, возможна ли какая-либо фантастика в этом мире. 

Впрочем, то же можно сказать о бесчисленных попытках изобразить нечто внечеловеческое — начиная с уэллсовских лунян до разумного океана Лема.

Романы Льюиса, как и его сказки, можно считать катехизисом — и нужно, чтобы не предъявлять к ним ошибочных требований.

Приходится говорить эти вещи, которым лучше бы оставаться под спудом, по той простой причине, что христиан среди читателей и, тем паче, сообразительных и образованных литературных критиков романов Льюиса всегда было меньшинство, отчего романы часто понимали совершенно превратно.

Самым удивительным извращением было понимание «Мерзейшей мощи» как памфлета против науки, когда Льюис неоднократно предупреждает читателей, что его сатанисты — совершенно не ученые, а вовсе даже администраторы.

Возможностей для превратного понимания романы Льюиса — как и любые романы — дают много. Самая, может быть, распространенная претензия, это — зачем Льюис так кровожаден. Герой бьется с сатаной не только молитвой, но и кулаками; «церковь сатаны» в буквальном смысле пожирает самое себя в потоках крови.

Припоминают еще и Честертона, у которого в рассказах масса трупов, а в доме была коллекция холодного оружия. Если вы — христиане, то почему не можете как-то все устроить без кровопролития? Такая претензия основана не на абсолютном незнании Евангелия (которое все — вокруг кровопролития на Кресте), а на знании Евангелия через сладенькие проповеди, которым нет переводу в любую эпоху.

Ответ критикам, желающим примирения всех и вся в одних кисло-сладких объятьях, ответ очень трезвый и ясный, содержится все в том же «Расторжении брака».

ЛьюисКровь и любовь — Марс и Венера — война и мир. Просто удивительно, с какой настойчивостью критики религии вообще и христианства в частности упрекали религию в том, что крови «слишком много», а любви «слишком мало».

Романы Льюиса вызывающе уравновешены в этом отношении — но упреки раздаются. Льюис вообще не касался романных тем, не говоря уже о темах эротических.

Но «Мерзейшая мощь» — роман о Церкви, а Церковь есть такой союз, ближайший аналог которому — брак. Христа апостол назвал Женихом Церкви. Поэтому последний роман трилогии пронизан преображенной, я бы даже сказал — христианской, сексуальностью.

Один из критиков утверждал, что в «Мерзейшей мощи» лишь один абзац уделен сексу — в разговоре Рэнсома с Мерлином о жителях обратной стороны Луны. Грандиозная и по одному этому явно невольная слепота: ведь роман начинается с обсуждения брачной проблемы в ее самом интимном ракурсе, зло в нем крепко связано с мужчинами, похожими на женщин, и с женщинами, похожими на мужчин. Заканчивается же роман совокупляющимися слонами и людьми — но недоброжелатель не примечает и двух слонов.

Тем интереснее тот факт, что по крайней мере из двух интереснейших картинок, которыми Льюис был одержим последние годы жизни, не вышло романов.

Льюис начал их писать, но не смог пойти дальше отдельных глав и набросков. Один роман должен был строиться вокруг видения Мрачной Башни: заурядный англичанин вдруг видит себя мифическим минотавром, свой городок — полубезумным окружением вавилонской башни. Из его лба растет рог, и все тело его жаждет крови — к нему приводят жертву и он вонзает в нее свой рог, утоляя эту жажду. И все время идет строительство странного сооружения, которое должно связать два параллельных мира — мир мрака и мир Земли.

Другой роман («Десять лет спустя») отправлялся от другой картинки: Льюис вдруг представил себя воином, сидящим внутри пресловутого троянского коня, а главное — представил, что должен был чувствовать Менелай, увидев Елену Прекрасную через десять лет разлуки.

Вновь и вновь мысль и воображение Льюиса возвращались к теме, которая — будь она реализована полностью — точно бы соответствовала одному из завершающих разделов катехизиса, трактующего о почитании икон, о соотношении икон и Образа Божия, о связи двух миров.

Ничто так не далеко от иконопочитания как протестантизм эпохи Льюиса — но логика христианской жизни подталкивала его в этом направлении, хотя и не сумела проломить какой-то преграды, не личной даже, но национально-культурной, укорененной в веках иконоборчества.

Льюис возвращался к теме иконы и Первообраза вновь и вновь; у него есть литературоведческая работа «Отброшенный образ» и непопулярный роман «Пока мы лиц не обрели». 

Потеряв любимую, Льюис назвал Бога «великим иконоборцем», ибо жена была для него ярчайшим образом Божиим. Здесь — след великой трагедии человека, подошедшего вплотную к осмыслению парадокса иконопочитания, но не совершившего то, что было выше его сил.

Автор Яков Кротов. Статья из предисловия к трилогии Льюиса

Комментарии:

Добавить комментарий
140 символов макс.

Поля помеченные * обязательны к заполнению.

София31 Мая, 2018
Для Марины: Автор статьи замечательный уважаемый теолог отец Яков Кротов. Так просто на диспут не вызовешь, но все возможно...Facebook Вам в помощь! Можете задать ему вопросы там...
Марина31 Мая, 2018
Автор, на какие статьи литературоведческие в опирались, когда писали эту статью?